ЛЕНТЮЗИАСТЫ

МОДЕЛЬ 62-86

Книги

Сергей Петров. ТЮЗ пик. Зачин

Сергей Петров написал книгу про свой курс (курс Юры Тараторкина, Юры Овсянко, Милы Вагнер, Инны Ушман и пр.) и педагогов. Предлагаем её вашему вниманию.

У любого, кому вздумается прочитать настоящий текст (заметьте, я употребляю нейтральное слово «текст» вместо напыщенного «произведение», в силу правильного воспитания и врождённой скромности, хотя, при желании, мог бы подобной замены и не производить), особенно, если этот любой имел отношение к ТЮЗу Зиновия Корогодского, может возникнуть закономерный вопрос: «С чего бы этот самый Петров, которого мы вообще-то едва знаем, вдруг разразился своими индивидуальными записками на нашу общую тему спустя столько десятилетий? Кто его уполномочил? Кто дал ему право касаться святого и сакрального»? Поясняю. Всему виной моя сокурсница Светлана Киреева. Это она, время от времени, названивала мне с одним и тем же призывом: «Серёга, ты же пишешь там чего-то. Я знаю, что пишешь. Возьми и напиши вместо всякой своей ерунды про нашу студию, про наш курс, набора 1963 года. Ведь это было так здорово, как мы учились! Правда же, здорово».

Я отнекивался. «Света, ты понимаешь, у меня спина страшно болит. Так болит иногда, что я не знаю куда деваться. К мануальному терапевту езжу, на массажи. И вообще, я мало что помню». «А ты возьми свои дневники, почитаешь и вспомнишь». «Света, какие дневники. Во-первых, я не знаю, куда я их задевал. Во-вторых, даже если и найду, я в них ни черта полезного не нарою, поскольку вёл их, честно говоря, спустя рукава» «А ты позвони нашей Нинке Фоменко, сейчас я тебе номер телефона продиктую. Она – такая всегда была дисциплинированная, аккуратная, у неё наверняка всё записано».

Раз диктуют – надо соответствовать. Я послушно начирикал на первой попавшейся бумажке номер телефона Нины Фоменко, но ещё долго ей не звонил. Потом мою больную. спину как будто бы вылечили. Мне сильно полегчало. Прошло ещё какое-то время, в эгоистичном удовлетворении от восстановленного здоровья, Светлана опять звонила всё с тем же призывом. Наконец, мне стало как-то очень неловко под постоянным нажимом Киреевой, и я позвонил, найдя бумажку с телефоном. «Никаких дневников у меня нет – отрезала Нина – и вообще, я ничего не помню». На этом наш разговор и закончился. Иссяк.

 «Ах, она ничего не помнит – подумал я – интересно, сколько ещё из моих ныне живущих сокурсников «ничего не записывали и ничего не помнят»?  Стало быть, их дети, их внуки, и вовсе понятия не имеют о том, что всё это было, о том, как это было. Мои дети и внуки – в том числе. Вообще никто ничего не слышал и не знает. Всё, такое живое, такое подлинное, такое трогательное, в своей искренности, канет в небытии беспамятства. Не дам. Не позволю. Раз так - сам возьму и вспомню, назло всему, назло неудачам, назло несбывшимся мечтам и напрасным надеждам, назло нежеланию помнить некоторых обиженных и оскорблённых. И не говорите мне, что бумага со временем истлеет, а электронная запись в памяти компьютера размагнитится когда-нибудь. Это неважно. ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО и слову не будет конца. Всё, мною сказанное, станет, я верую, витать в пространстве, воплощённое и законченное. Не потому, что сказанное мною, а потому, что СКАЗАННОЕ. А вот как это будет выглядеть, с чего начнётся и чем закончится – моё личное авторское дело, мой взгляд на вещи, моё понимание того, чему нас так пристрастно и вдумчиво учили в те ещё годы. Научили чему-нибудь или нет, вот, в чём вопрос. Вернее, так, научились ли МЫ. Этот вопрос куда серьёзней.