ЛЕНТЮЗИАСТЫ

МОДЕЛЬ 62-86

Книги

Сергей Петров. ТЮЗ пик. Кем быть или не быть

Раз уж мы затронули эту тему, могу ли я задать вам вопрос личного характера? Нет-нет, не интимного, упаси Господь, а просто личного. Если не хотите – не отвечайте. Я имею в виду, может быть для вас и этот вопрос, в какой-то степени, носит некоторый интимный отпечаток, нюанс, обертон, ибо человеческая конфузливость, как и многое другое, человеческое, не имеет границ. Впрочем, вопрос я всё-таки задам, а вы подумаете и решите, стоит ли вам на него отвечать, или напротив того - не стоит. Вот, вы… только не удивляйтесь… вы… кем хотели стать, когда в детстве ли, нежном, в подростковом ли холерическом поиске, думали о своём грядущем? Если это не секрет, разумеется. О чём вам мечталось, грезилось? В какой степени грёза осуществилась? Насколько осуществлённая мечта соотнеслась с реальностью? Не поблекли ли она, со временем? Я имею в виду мечту, конечно, а не реальность, которой блёкнуть ещё больше просто не хватит никакой блёклости. В смысле, дальше некуда.

Да нет, это – не социологический опрос. И близко не подразумеваю ничего подобного. Мне просто интересно и важно знать такие подробности, дабы сравнить их с моими собственными мыслями и чувствами по этому поводу. В разрезе моих собственных ранних мечтаний, в русле их позднейшего осуществления или, что точнее, не осуществления. Одинок ли я в этом смысле или не одинок. Если хотите, я сам могу, для затравки, ответить на мною же поставленный вопрос. Я отвечу, а вы решайте, послушав, стоит ли следовать моему примеру или не стоит.

Да-да. Поступим именно таким образом. Так вот, когда мне было лет пять, я хотел, только не смейтесь, стать продавцом мороженного. Ни больше, ни меньше. Очень уж мне нравилось сливочное эскимо в шоколадной глазури. Я подумал, что если целыми днями стоять при тележке с мороженным, то очень просто можно съесть это вкуснейшее эскимо, когда только вздумается. Вздумалось – сунул руку внутрь тележки и вытянул эскимо. Вот, оно, твёрдое, в серебряной обёртке. Красота! Я так и сказал маме, что хочу, мол, в будущем, стать продавцом мороженного. И подробно объяснил, почему.

Мама не пришла в восторг от такого моего намерения. Мама совершенно резонно сказала следующее: «Если человек работает, неважно где и кем, он получает какую-то зарплату. Ты, Серёжа, знаешь, что такое зарплата? Правильно. Это деньги. Они у работающего человека лежат в кошельке. Когда работающий человек захочет эскимо на палочке или стаканчик, он достаёт деньги из кошелька и покупает себе хоть стаканчик, хоть эскимо. Очень легко и непринуждённо. Для этого вовсе нет необходимости работать продавцом. Ты видел, должно быть, что зимой эти бедолаги стоят при своих тележках в валенках и даже в тулупах. Как ты думаешь, отчего? Правильно. Они мёрзнут целыми днями, на ветру. Ты тоже хочешь мёрзнуть целыми днями, со своей склонностью к простудам? Нет? Тогда выбери себе какую-нибудь другую специальность».

Надо отдать мне должное, железная логика, даже в пятилетнем возрасте, всегда звучала для меня крайне убедительно. («Надо отдать мне должное», ну, так отдайте. Где моё должное? Куда вы его подевали?  Кто заныкал моё должное и не собирается отдавать)? 

Короче, я с мамой совершенно согласился и перестал хотеть быть продавцом. Целый день в тулупе и валенках, это не по мне. Душновато, тесновато и от тулупа пахнет какой-то дрянью.

Потом, чуть позже, я решил стать пожарным. А что? Отличная профессия! Я как-то, во время прогулки, видел, как пожарные шумно приехали в Солдатский переулок на очень красной машине, в таких блестящих касках, как они шустро бегали, раскатывая тёмно-серый шланг. Там, вроде бы, случился пожар, не слишком заметный снаружи… Тем ни менее, пожарные старались, как заводные. Они были такие бравые и решительные! А вокруг стояли зеваки, такие скучные и без касок. Что было дальше я не знаю, потому что няня увела меня домой, от греха подальше. Года два или три я хотел стать таким же, решительным и в каске. Потом это как-то незаметно прошло. Видимо, каски уже не так блестели в моих воспоминаниях о пожаре, не слишком заметном снаружи.

Потом наступило раздвоение и даже растроение личности. (Те, которые в тренде, то есть, продвинутые, куда надо, называют это «биполярным расстройством». Звучит шикарно, не правда ли).

С одной стороны, я хотел стать моряком, поскольку муж моей родной тётки, капитан первого ранга, очень меня морской перспективой соблазнял. Истории рассказывал из своей героической жизни и давал подержать настоящий кортик. Представляете, кортик, с цепочкой! Я вытянул капитанский кортик из ножен до половины. Лезвие притягательно блестело чуть сиреневатым отблеском. Вытягивать кортик дальше половины капитан первого ранга не разрешал. К тому же фильм «Счастливого плаванья», вкупе со звучавшим в нём «Маршем нахимовцев», произвёл на меня неизгладимое впечатление. А речь с родственным капитаном первого ранга и шла как раз о моём поступлении в Нахимовское училище. На солидную протекцию с его стороны я мог смело рассчитывать, в такой ситуации. По каким причинам сие поступление не состоялось, я, честно говоря, не помню. (Слава Господу, что не состоялось).

С другой стороны, хотелось стать каким-нибудь артистом. Неважно в каком жанре, в балете, опере или драме, это малозначительные детали, главное, чтобы знаменитым. Чтобы ходить в изящных одеждах и с длинными, развивающимися волосами. Чтобы меня, как Овода в фильме, повели расстреливать, а я бы сам своим же собственным расстрелом командовал: «Солдаты! Наизготовку! Целься! По моей команде – огонь»!

Вот так! И голос мой ни чуточки бы не дрожал. А потом кардинал Монтанелли рыдал бы надо мной так же горько и патетически, как Николай Симонов над Олегом Стриженовым - Риваресом.

 Плохо только, что в фильмах артисты не кланяются в конце. Нет у них такой возможности. Зазря они, что ли, старались?  Кланяться в конце, должно быть, очень приятно. Тебе аплодируют, бешенными ладонями, а ты, лёгкими поклонами, благодаришь почтеннейшую публику. В этом смысле балет выглядит гораздо предпочтительней. Уж там полоны, так поклоны!

Балет или драма. На худой конец – опера. (Хотя, почему на худой конец? Оперные певцы выглядят очень даже не худыми, а вполне себе упитанными. Видимо, бельканто как-то заменяет им белки с аминокислотами). Каким образом два или даже три этих намерения совместить – непонятно.

Впрочем, мечта о карьере моряка как-то отсохла, сама по себе, и незаметно отвалилась. Видение себя самого в изящных одеждах и с длинными, развевающимися волосами, возобладало окончательно. Тем более, что Бондарчук-Отелло, с рожей, вымазанной гуталином или ещё чем-то чёрным, так гармонично и убедительно задушил Скобцеву-Дездемону как раз в те годы, что просто любо-дорого было посмотреть. «Молилась ли ты на ночь, Дездемона? Так, помолись ещё».

 С другой стороны, Яго, в исполнении Андрея Попова, столь искусно и туго закрутил спираль интриги, что было непонятно, кем мне больше нравиться быть, Отелло или Яго. И у того эффектные сцены с монологами, и у этого.

Кстати, если Отелло воплотить не в кино, а в театре, то я мог бы, теоретически, становиться то тем, то этим, через раз. Раз сыграл Отелло, раз – Яго. Выбирай, зритель, какая роль в моём исполнении тебе больше по нраву. Где я добился большего потрясения сердец. Единственное жалко, что ни для благородного венецианского мавра, ни для зловещего интригана, в целях пущего эффекта, не предусмотрено мелодичной арии, как в оперетте. Именно, как в оперетте, а не в опере. Музыка Кальмана или Легара, на мой тогдашний вкус, больше бы подошла трагедии Шекспира, чем творение Верди. Отелло – тенор. Тенор? Чушь какая-то. Не может Отелло быть тенором. Тенор – не командный голос, а Отелло – боевой командир. Он, по крайней мере, баритон. А лучше – баритональный бас. Опять же, тенор, он такой субтильный, щуплый такой, (бывают, конечно, некоторые весомые исключения), неуверенный в себе, такой нервный, что его жалко с самого начала, а не под конец, чего требует сюжет трагедии. Нет. В оперу я, пожалуй, не пойду. Можно петь долго, но не без конца же!

Короче говоря, оставалась сущая мелочь, выбрать между балетом и драмой. Что интереснее, очаровывать публику молча, совершая головокружительные прыжки и антраша, или завораживать её же переливами то срывающегося, то крепнущего голоса, время от времени прибегая к выразительному жесту? Неопределённость разрешилась сама собой. Я побывал в шкуре балетного, недолго, правда, но плотно, и по собственной воле или по собственному разгильдяйству из этой шкуры вылез, отряхиваясь. Осталось одно намерение. Одно, но на долгие годы. Одна, но пламенная страсть, как сказал поэт.

Дело в том, что тут грянул фильм Ивана Пырьева «Идиот». Отелло мгновенно сник и побледнел, для меня, по крайней мере, как будто весь гуталин с лица Сергея Бондарчука смыли волшебной губкой. Всё заполнил собой Юрий Яковлев в роли князя Мышкина. Сколько естественности, сколько простоты, сколько правды, сколько истины чувства и движения мысли в его глазах! Недавно я пересмотрел этот фильм 1958 года. Те же ощущения, несмотря на весь десятилетиями приобретённый опыт, нахлынули на меня с почти той же силой. Вот оно, то, что написал Фёдор Михайлович! Мышкин, настоящий князь Мышкин, он – есть, воистину есть, жаль только, бесконечно жаль, что фильма, как целостного симфонического произведения, почти нет.

Живой князь Мышкин, единственный человек из плоти и крови, - среди скрупулёзно изготовленных манекенов, включая Настасью Филипповну и Ганечку Иволгина. Про Рогожина и речи нет. Он полностью отсутствует. Некто безликий, вместо Парфёна Рогожина, бешено вращает глазами и форсирует голос.

Юлия Борисова, Никита Подгорный, известные, обласканные критиками и поклонниками актёры, оба стараются вовсю, ничего не скажешь, впадают в истерики, картинно рыдают, зловеще хохочут, технично падают в обморок... Всё – академично, всё выдержано в определённом стиле, в крепких, мастеровитых традициях и – мертвенно. Вот, такой пердимонокль. Но тогда, тогда я об этом не думал. Никого ни с кем не сравнивал, да и не умел этого делать. Просто встал у меня перед глазами князь Мышкин, намертво встал. Стоял – и не уходил. «Я тоже так хочу - то молча, то вслух восклицал я. Хочу быть драматическим актёром! Как Яковлев. Я хочу быть драматическим актёром!!Хочу – и буду, во что бы то ни стало».