ЛЕНТЮЗИАСТЫ

МОДЕЛЬ 62-86

Книги

Сергей Петров. ТЮЗ пик. Троллейбусы «тройка», «семёрка», - ТЮЗ

Между моментом, когда несомненная определённость этого желания стала очевидной, и серьёзной попыткой воплотить сие намерение в жизнь, пролегли годы обычного школьного обучения, с локальными удачами и капитальными неудачами, с двойками, скандалами, вызовами матери в школу, оставлением на второй год и прочим таким, известным всем и каждому, хотя бы в теории.

Девятый и десятый класс пришлось доучиваться, точнее сказать, домучиваться в вечерней школе. Одновременно с обучением в девятом классе я был устроен на работу в Ленинградский Государственный Театр Юного Зрителя, в качестве радиста. Театральный радист – это совсем не то, о чём вы, вероятно, подумали. Я – не член диверсионной группы, я не знаю морзянки, я не выстукиваю «ключом» зашифрованных текстов. Ключом я,  всего навсего, открываю помещение радиоцеха, где стоят здоровенные стационарные магнитофоны МЭЗ, на которых мы в те годы прокручивали фонограмму.

Хоть я и был устроен на эту работу по хорошему знакомству, но должность у меня далеко не самая завидная и совсем крохотный оклад. Должностные обязанности во время спектакля главным образом заключались в том, что по световому сигналу, который давал помощник режиссёра, я должен был включать магнитофон. Фонограмма спектакля, (или нужная музыка, или свист ветра, или удар грома, или автоматная очередь, словом, − что угодно), звучала для зрительного зала через установленные вокруг сцены динамики.

Дошла фонограмма до ракорда (вклеенная в плёнку зелёная разделительная полоса) – выключил магнитофон. Свободен, до следующего сигнала помрежа. Перед спектаклем и после спектакля я должен был помогать начальнику радиоцеха Матвею Соловью во всём, что он считал необходимым предпринимать, в пределах своей служебной компетенции, а иногда и за её пределами. Например, сбегать за «Жигулёвским» в ближайший гастроном.

Понятное дело, что всё свободное от нажимания магнитофонных кнопок и прочих обязанностей радиста время я торчал где-нибудь в кулисе или, чаще, рядом с помрежем, неотрывно следя за спектаклем, во всех его ипостасях, начиная с игры актёров и кончая всеми техническими аспектами: световой партитурой, работой механиков сцены, костюмеров, гримёров, реквизиторов, и так далее, и тому подобное.

В течение короткого времени я знал все спектакли назубок. (Тогда, помнится, шли «Пламя Пуэрто-Сорридо», «А с Алёшкой мы друзья», «Именем революции», «Сказки Пушкина», «Волшебное стёклышко», «Сотворившая чудо», «Золотой ключик», «Накануне», «В садах лицея» и «Коллеги», первый спектакль на этой сцене, поставленный художественным руководителем театра Зиновием Яковлевичем Корогодским. Мне особенно нравился этот спектакль. Он был непохож на все остальные. Тогда я затруднился бы сказать, что непохож он - по своей стилистике, но что-то такое точно чувствовал. По зрительному залу, словно бы, веяли свежие ветра современности. («Современность» ведь чем интересна? Тем, что она, зараза, постоянно видоизменяется, с бешенной скоростью, не успевая ответить на вопрос, в чём её загадочная суть. Ещё вчера то или иное было остро современным, а завтра, глядишь, нафталин – нафталином. При всём при этом жупел «современности» постоянно присутствует, торчит, где-то, за плечом).

В главных ролях «коллег», молодых врачей, о которых шла речь, были крайне хороши Алексей Яковлев, недавний выпускник Театрального института, курса Т.Г. Сойниковой (второй педагог З.Я. Корогодский), Евгений Шевченко, главный герой ещё брянцевского ТЮЗа, исполнитель ролей молодого Пушкина, Ромео и так далее, и уже замеченный на большом киноэкране Геннадий Вернов.

Когда я водворился в театральный радиоцех, всё было новым для тюзовской труппы (а уж для меня – тем более). Новое здание театра (год с небольшим после переселения с Моховой улицы), новый художественный руководитель, (тоже, около того, в этом качестве), новые артисты, пришедшие вместе с новым худруком и сразу получившие главные роли. Всё это выбивало многих старожилов труппы из привычной колеи, а кое-кого и раздражало до невозможности, (особенно тех, кто привык быть на первых ролях у прежнего художественного руководства, а ныне по разным причинам оказался не у дел), выталкивая последних в непримиримую «оппозицию». Новое здание для них вообще было подобно необношенному военному мундиру на новобранце. Всё топорщится, торчит в разные стороны, не село по фигуре, не обмялось, одним словом. Интриги, интриги вкрадчиво ползли по грим уборным. Мне, собственно говоря, до них не было никакого дела. Я – смотрел спектакли.

Когда одну и ту же роль играли разные актёры и актрисы, мне было крайне интересно следить за разницей в трактовке и воплощении той или иной роли. Скажем, часто одну и ту же роль, как правило задиристых, экспансивных мальчиков, в очередь играли Ирина Соколова и Ольга Волкова. И та, и другая начинали свою длинную и славную актёрскую картеру в амплуа травести. В какой-то роли мне больше нравилась Волкова, в какой-то – Соколова. Второго мальчика, приятеля или антагониста главного героя, играла Нина Потаповская, тоже очень хорошая травести. Однако, мои взгляды в большей степени (иногда) привлекали три замечательные красавицы-актрисы, Антонина Шуранова, Елена Неверовская и Маргарита Батаева. (Прямо-таки три олимпийские богини на суде Париса). Какой незабываемой походкой каждая из них шла (плыла) по коридорам театра, загляденье!

Привлекали то привлекали, только что в этом толку, если их внимание вряд ли мог привлечь непонятный юноша-радист, мелкая сошка, обслуживающий персонал. Бегают тут, мол, всякие, суетятся…

В этот год моей работы в должности радиста я имел возможность следить за всеми этапами выпуска спектакля «Конек Горбунок», по замечательной сказке Ершова, начиная с эскизных репетиций на сцене, без света и прочего антуража. «За горами, за лесами, за широкими морями, против неба, на земле, жил старик в одном селе.» А дальше, вы и сами знаете, читали, хотя бы в детстве, и не один раз, скорее всего.

Тут-то для меня и выяснилось, кто такой режиссёр-постановщик, для чего он вообще нужен и чем в основном занимается. Зиновий Яковлевич Корогодский сидел в кресле посреди зрительного зала, там, где проход между рядами, и властно повелевал всем происходящим.

Моя функция состояла в том, что я приносил и вставлял в разъёмы микрофон, через который Корогодский имел возможность громогласно, на весь театр, костерить актёров, когда они неточно выполняли ту или иную из поставленных перед ними задач, осветителей, механиков сцены, монтировщиков и всех подряд. Актёры, надо заметить, давали поводы для подобного «костерения» систематически. Конька Горбунка в первом составе репетировала Ирина Асмус. «Асмус – гремел время от времени Корогодский – сколько раз можно повторять, конёк, он мальчик, а не девочка! Под хвостом у него мужское, имейте это ввиду»!

Репетиции длились довольно долго, но наконец неустанные режиссёрские усилия и разносы дали должный эффект. До премьеры оставалось несколько дней.

В этом спектакли я, в нужный момент, выносил на сцену и коммутировал дополнительный динамик, через который «говорил» один из персонажей сказки, «рыба-кит». Умный дурак Иванушка, приехавший на «море-окиян», что-то у него выспрашивал, а добрый кит что-то отвечал и, в конце концов, выплёвывал из своей утробы ценный сундучок. На, мол, Иванушка, так и быть, держи желанный сундучок, раз он тебе так нужен. Так вот, был изготовлен огромный макет морды этого самого кита, он мог, якобы разговаривая, шевелить челюстями, из широкого оскала которых, впоследствии, и вылетал сундучок. Устроено это было просто: один из студентов студии ТЮЗа, спрятанный за макетом, шевелил нижней челюстью, второй – водил зрачками китовых глаз, (кит водит глазами – значит думает), дёргая за тягу, которой они были соединены и, в нужный момент, выбрасывал сундучок. Я ставил вышеупомянутый динамик в глубине китовой морды, поскольку речи кита были записаны на плёнку и звук его голоса должен был издаваться именно разинутыми китовыми устами. Далее, я просто стоял и ждал окончания этой сцены, чтобы забрать динамик и унести его в наши закрома. Обратив внимание на моё бездействие, один из студентов, тот, что водил зрачками и выбрасывал сундучок, (его фамилия – Хочинский, может, слышали)? – спросил меня, не хочу ли я его на этом поприще заменить (ему было скучно всё это проделывать, он то уже «нюхнул» настоящей сцены). Я с восторгом согласился. Ведь управлять китовой мордой артистично – есть творческая задача! Ведь это тебе не динамик подключать, рутинно соединяя клеммы, что любой дурак в состоянии сделать.

Никогда не забуду день премьеры спектакля. О, как я волновался, что, выбрасывая сундучок, могу задеть за край верхней или нижней челюсти, и сундучок вывалится вяло, вместо того, чтобы вылететь пулей, как это должно происходить, когда плюётся чудо-юдо-рыба-кит, а не какой-нибудь дистрофичный верблюд. Всё прошло просто замечательно, глаза двигались ритмично, будь здоров двигались, туда-сюда, сундучок был «выплюнут» идеально, а я, в конце спектакля, был измождён так, как может быть измождён лишь исполнитель роли Гамлета или, по крайней мере, царя Бориса и равно в той же степени горд собою.  

Однако, никто моей личной роли в обретении сундучка не заметил. Для публики, которая и есть конечный выгодоприобретатель всех усилий театрального коллектива, моя роль осталась анонимной, что несколько обидно. В одном из спектаклей театра, не помню, в каком именно, молодой рабочий сцены, в новеньком комбинезоне, на несколько секунд должен был выкатывать тележку прямо на сцену, во время действия. Публика, соответственно, могла его воочию видеть, пусть и совсем недолго. Признаться, я ему втихомолку завидовал. Он уже вышел на сцену, а ещё – нет! Про зависть к актёрам и говорить нечего. Все они казались мне небожителями, пусть и разного «качества» этого самого небожительства.

Выходить на сцену – это счастье, такое счастье, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Впрочем, любого свойства участие в работе театра так или иначе включает тебя в совершенно особую атмосферу, делает лично причастным к ежедневному чуду рождения спектакля.

Таким образом, я потихоньку смаковал вкус театральной жизни и ждал следующего набора в студию театра, который был не за горами, так как предыдущий набор, тот самый курс, который вёл Леонид Фёдорович Макарьев, курс Ирины Соколовой, Николая Иванова, Александра Хочинского, Ирины Асмус, Виктора Фёдорова, вот-вот должен был получить дипломы профессиональных артистов.

Наконец во всех коридорах ТЮЗа и около здания театра началась неимоверная суматоха. Получивший вожделенные дипломы курс, почти весь поголовно, судорожно устраивал свою дальнейшую судьбу. Шушуканье, вскрики, горячие монологи, полуобмороки… Спокойны были только выше поименованные персонажи – они, счастливчики, оставалась в театре, став его полноценными творческими единицами.

Остальные, с актёрскими показами, буквально на коленях умоляя главных режиссёров хоть одним глазком обозреть их возможности, метались из Театра Комедии в Областной Драматический, из Ленсовета в Ленинского Комсомола и так далее. Все эти перипетии становились известными из тех самых шушуканий, вскриков, горячих монологов и полуобмороков. Большая часть данного курса должна была уехать, если я не ошибаюсь, в Воронеж, но не всем, почему-то, этого хотелось. Странно, правда?

Постепенно, всё каким-то образом устаканилось. Кто-то устроился, кто-то – нет. Что поделаешь, такова жизнь и судьба любого, возжелавшего стать актёром.