ЛЕНТЮЗИАСТЫ

МОДЕЛЬ 62-86

Книги

Сергей Петров. ТЮЗ пик. Драмы и комедии

Для игры самолюбий были веские причины. Постепенно выявлялись те, кого мастер почти всегда хвалил, выделял, одобрял, (среди них в первых рядах были Тараторкин, которого мастер назначил старостой курса, Пожарский (родом из Курска, резкий, въедливый, ироничный), Филинов (кудрявый, добродушный, компанейский), Силко (мягкая, лиричная, родом из Сибири), и те, кто чаще получал в свой адрес довольно резкие замечания и, порой, уничтожительную критику. Не без веских оснований, разумеется.

Первым под огонь попал Богдан Оганов (неутомимый рассказчик анекдотов, вальяжный, самодовольный). Оказалось, что он, при всей нашей занятости, умудрялся быть завсегдатаем модного в то время кафе «Север» на Невском проспекте, где собирались тогда «центровые» пижоны. Пижоны, за «интеллектуальной» беседой, с важным видом пили кофе-глиссе, изящно отводя локотки, и стайками перекуривали в вестибюле. Некоторые дымили трубками (из средиземноморского бриара, не иначе), а кое-кто - закордонными сигаретами. Где они их только брали. Фарцовщики, наверняка не без этого. Там, в кафе, возник какой-то скандал, одним из героев которого был Богдан. Вызывали милицию. В милиции, данные Богдана записали и сообщили о происшествии в ТЮЗ, директору театра. Вся история тут же дошла до мастера. Мастер пришёл в ярость. Внешне это было не так, чтобы слишком заметно, но по степени убийственной иронии в адрес Богдана можно было понять.

«Оганов, вы почему вовремя не сдали творческий дневник»? «Мне, Зиновий Яковлевич, только на два дня дали почитать «Доктора Живаго», и я читал, не отрываясь. (И сам Пастернак, и его роман, заслуживший нобелевскую премию у империалистов, подвергался в те времена всяческим гонениям, посему, ознакомится с крамольным произведением считалось престижным среди «интеллектуалов»).

«Вы что, пишете дневник только в последние два дня? Это нужно делать ежедневно. Ежедневно, что я повторял вам многократно. Дневник, написанный в последние два дня никому не нужен. Он не может отражать самого главного. А по поводу «Доктора Живаго» скажу так, а не прочитать ли вам, для начала, «Войну и мир» или, хотя бы, «Евгения Онегина». Я уже не говорю про «Курочку Рябу». Это было бы куда полезнее для вашего развития».

На следующей же неделе у Богдана новая неприятность:

«Оганов, почему вас не было на уроке танца? По той же причине, по которой на уроке не было Киреевой? Кстати, Евграфова не было на том же уроке по той же причине? Устали? Не получается сдюжить? Все те, кто даёт слабину, кто не выдерживает предложенного вам темпа, могут легко освободиться от непосильного груза требований раз и навсегда».

Короче говоря, после полугодового экзамена по мастерству Оганов был отчислен. Кроме него отчислили Михаила Филиппова (тихий, худенький, незаметный) и Владимира Бродянского (нервный, болезненный, задумчивый). Что поделаешь, нас обо всём честно предупреждали. Всю ответственность за дальнейшее мы приняли на себя с самого начала.

«Все те, кто даёт слабину, все те, кто даёт слабину» …

А я – давал слабину? Вот, так, без дураков, честно глядя на самого себя, по прошествии лет. Да, я давал слабину. И не я один. Я бросил курить, как того требовал мастер? Нет, я не бросил курить. И не я один. Я вёл дневник ежедневно? Нет, я этого не делал, и писал его, точно, как Богдан Оганов, в последние два дня. Я нанизывал ежедневный бисер? Нет, я не нанизывал ежедневного бисера. То есть, нанизывал, но – не ежедневно. И, по всей видимости, не я один. Короче говоря, всё ли я делал, чтобы достигнуть со временем того, что определяется как «истина страстей и правдоподобие чувствований в предлагаемых обстоятельствах»?

Делал, конечно делал, но – не всё. Так, что же удивляться, что наши судьбы сложились ровно так, как предрекал мастер, что успешными артистами стали единицы из нашего курса, (как, впрочем, происходит с каждым мыслимым курсом в прошлом, настоящем и будет происходить всегда). Другой вопрос, что и некоторые из тех, кто выполнял все требования, был безукоризнен в этом отношении, предельно дисциплинирован, идеально аккуратен, также не добился решающего успеха. Это – вопрос меры одарённость, а меру эту регулирует лишь Господь. С этим ничего не поделаешь, хоть бейся головой о стену. Жестокое дело – театр.

«О. небо! Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений – не в награду любви горящей, самоотверженья, трудов, усердия, молений послан» …

Однако, всё это – в дальнейшем, а пока что, все, остававшиеся студийцами, продолжали процесс обучения. Пели на четыре голоса «Аве Мария» Баха – Гуно, на уроках сольфеджио, (какое, всё же, удовольствие, петь свою партию и, одновременно, слушать и слышать все остальные, сливаясь, в гармоническом совершенстве). Исправляли недостатки дикции на занятиях по сценической речи.

Педагог у нас – Стронгилла Шаббетаевна Иртлач, турчанка по национальности, родившаяся и возросшая, однако, в Петербурге, здесь же ставшая актрисой, популярной исполнительницей старинных и цыганских романсов, здесь же записавшая пластинку с этими романсами, которая когда-то пользовалась большой популярностью.

Среди студийцев, тем ни менее, ходила легенда о том, что в своё время Иртлач, якобы, нелегально перешла советско-турецкую границу, именно таким образом оказавшись в Советском Союзе. Самая наивная из нас, Валентина Фомичёва, однажды, на общем занятии, (были и индивидуальные, главным образом), прилюдно задала Строгилле Шаббетаевне следующий вопрос: «А правда, что вы перешли нашу границу на коровьих копытах»? Иртлач, от неожиданности, не знала, что и ответить любопытной ученице. Надо отметить, что она постоянно курила на занятиях папиросы «Звёздочка», стряхивая пепел в маленькую металлическую коробочку, которую, не выпуская, держала в левой руке. Отшвырнув эту коробочку на стол и широко разведя руки «Ну, Валя, - произнесла глубоким контральто коренная петербурженка, - давайте-ка лучше произнесём наши обычные сочетания с гласными – мум-мом-мам- мем-мим-мым. Возьмите дыхание. Начали. Далее, работаем над согласными: переднеязычные аффрикаты, сонорные... Не забывайте, Валя, что у вас лёгкий сигматизм шипящих и свистящих».

Уж кто мог по-настоящему научить правильному произношению, так это Стронгилла Шаббетаевна, светлая ей память. Не встречали мы человека лучше неё говорящего по-русски. Даром, что была турчанкой.

Что следующее по расписанию? Следующее по расписанию история русской литературы. Вот, уже и Юрий Николаевич Чирва пришёл, преподаватель данной дисциплины. Начинает раскрывать перед нами всё величие Тютчева и Гумилёва, своих любимых поэтов. Когда он рассказывает нам о стихах, оказывается, что знакомые нам, как будто хрестоматийные строки - вовсе нам незнакомы. Лишь теперь, после его рассказа, они звучат для нас со всей настоящей силой. Не случайно, по рассказам, Юрий Николаевич был одним из лучших учеников знаменитого литературоведа, профессора Григория Абрамовича Бялого.

Следующий урок – ИЗО. Этот урок – выездной. Едем в Эрмитаж. Красота! Целый год, один раз в неделю мы могли свободно проходить в лучший музей мира и осматривать в нём всё, что угодно. А угодно нам было, вот, именно всё. После Эрмитажа не надо мне рассказывать ни про Лувр, ни про Прадо. Куда им – до Эрмитажа.

18.00. Мастерство актёра. Занятие ведёт Александра Алексеевна Охитина, заслуженная артистка РСФСР, одна из ведущих актрис ТЮЗа. В прошлом. Уже в прошлом. (Как хорошо, что Охитиной, через несколько лет после выпуска нашего курса, довелось сыграть Мерчуткину в телевизионном спектакле «Юбилей», по Чехову, который поставит её нынешний ученик, наш сокурсник Борис Лапин. (Аккуратный, изысканный, всегда в костюме-тройке, галстуке, и платочек в нагрудном кармане). На занятии, помимо всего прочего, прозвучала радостная весть! Нас, студийцев, вводят в массовые сцены спектакля «Конёк Горбунок». Наконец-то. Первый выход на сцену!

Мы ходили в костюмерный цех, нас внимательно оглядывали с ног до головы, нам выбирали костюмы: косоворотки, сарафаны порты, онучи, лапти, платки, малахаи – всё для картины ярмарки. Мы учимся подвязывать онучи, носить лапти. Мы - гримируемся. Мы репетируем на большой сцене! Нам раздают реплики, которые с этой сцены прозвучат! Мне тоже досталась реплика: «Вот, лепёшки, с пылу, с жару, пятачок берём за пару»! Я её должен произнести, выкрикнуть, точнее, после того, как Тараторкин прогорланит про «сбитень медовой».

 Обдумываю интонацию, с которой мне надо выкрикнуть про лепёшки. Хотя, не в интонации дело, а в ситуации. Я ведь, кто? Я - торговец на ярмарке. А торговцу на ярмарке одно только надо: чтобы лепёшки эти у него непременно раскупили. Тут его кровный интерес. А ну, как не купят, если я товар буду плохо выкрикивать? Что тогда? Тогда - понуро поплетусь я домой, в свою курную избу, где чадно горит лучина, без полушки денег. А в избе давно ждут родители престарелые, сестра больная, братишка малый, верный сторожевой пёс, все – голодные, а мне их и накормить-то нечем. Эка незадача. Нет уж. Надо так выкрикнуть, чтобы ни один из этих зевак праздных на ярмарке без моих лепёшек отсюда не ушёл.

Кстати, откуда у меня эти лепёшки вообще-то взялись? Вряд ли я сам их пеку. Знаю, откуда. На нашей улице живёт один пекарь, по имени Пафнутий, а ещё лучше, по имени Федосей. Он престарелый уже. Трудно ему на ярмарке стоять день-деньской. У него кашель хронический, что он там навыкрикивает, с таким то кашлем? Кто у него, с этаким перханьем надсадным, лепёшки купит? Не купят – побрезгуют. Так что, пекарь Федосей напечёт лепёшек и отдаёт мне. А уж я – укутаю горячие лепёшки армяком и - на ярмарку.

Кричу там, благим матом: «Вот, лепёшки, с пылу, с жару»! Как распродам лепёшки, так две трети денег отдам Федосею, а остальное – себе. Для своего семейства. Хотя нет, не так. Я ж у него подручным работаю. Таскаю мешки с мукой, воду из колодца в бадьях приношу, дрова рублю, на траве двора, печь разжигаю до белого каления и учусь, как правильно пышные лепёшки пекутся. Научусь, может, со временем, сам пекарем стану – в люди выбьюсь. Пойдёт обо мне всеобщая молва, у пекаря Петрухи, мол, лепёшки берите, не промахнётесь. Мёд, а не лепёшки!

Словом, навыдумывал я биографию своего безымянного героя во всех подробностях. Авось, это поможет мне как можно лучше выкрикнуть про свой товар. Тут у меня действие, очень определённое и остро направленное – семью от голода уберечь.

На репетиции, однако, мастер, через микрофон с динамиками, вдруг прогремел на весь театр: «Что это там Петров ходит по сцене, как бледная спирохета». И реплику про лепёшки у меня забрал. Так что, биография не пригодилась. Не помогла. А жаль. Кудрявая была биография. Одно утешение, за каждый спектакль нам, участникам массовки, по семьдесят пять копеек платят. На обед (без десерта) в столовке напротив ТЮЗа хватает. Слабое, конечно, утешение.

Спектакли – спектаклями, а уроки актёрского мастерства продолжаются своим чередом. Делаем этюды на определённые темы. Всех тем – восемь. Мастер в журнале отмечает показанные этюды. Каждый студиец должен был охватить все восемь тем. Одна из них – «восьмое марта», (тут больше всех отличился Сергей Пожарский. Он готовил своей маме сюрприз на восьмое марта – купил рыбу {свежую, не мороженную} и собирался её самостоятельно приготовить, для чего раскрыл поваренную книгу, выложив рядом с ней купленную рыбину. Заглянув в книгу, выяснял, что прежде всего необходимо снять с рыбины чешую. Приступал к этому кропотливому занятию, и в этот момент выяснилось, что рыбина то - ещё жива, только призаснула. Она резко махнула хвостом и подпрыгнула, явно не одобряя непочтительных и даже дерзких действий по её обнажению. Пожарский вновь судорожно заглядывал в поваренную книгу, в надежде отыскать в ней совет, что делать в подобном случае. Такого совета в книге не оказалось. Не предусмотрела Елена Молоховец. Пожарский, от безысходности, решал рыбину убить. А что ещё? Однако, убивать очень страшно. Закрыв глаза и отвернувшись, он тыкал ножом наугад, всё время промахиваясь, поскольку рыбина продолжала прыгать, живой пружиной. Пожарский отыскивал молоток и замахивался, но бить так и не решался. В результате, отчаявшись, бедный парень звал кошку: «Кис-кис-кис». Естественно, все действия были с воображаемыми предметами).

Ещё одна тема – «музыкальный момент». У меня лучший этюд как раз с музыкальным моментом получился. Во-первых, я использовал гитару, на которой научился аккомпанировать в ТЮЗе. (Виктор Фёдоров, в основном, меня учил. Аккорды показывал. Я запоминал, а уж потом, дома, пальцы приучал становится на нужные струны и лады, зарабатывая мозоли с пузырями). Во-вторых, по ходу этюда я пел, что у меня во времена молодости неплохо подучалось, Голос, слух, гитара и всё прочее...

Сюжет этюда был таков: я по телефону звонил лучшему другу, у которого «увёл» любимую девушку. Так уж получилось. Разговаривать со мной он, естественным образом, отказался, бросив трубку. Тогда, поразмыслив, я брал гитару, вновь набирал его номер и начинал петь песню с такими, вот, словами: «Мы оба её полюбили очень, но где ж мне слова найти… Она мне сказала вчерашней ночью: «Витька нас простит»! Как же объяснить, как сказать, чтоб не оскорбить, не солгать, чтоб неосторожным, резким словом или объясненьем бестолковым, дружбы нить не оборвать». Эта песня, написанная Константином Григорьевым, автором текста песни «Дождь на Фонтанке и дождь на Неве», идеально подошла к ситуации. Словом, все компоненты - без сучка и задоринки сомкнулись, подошли друг другу. Именно этот этюд я играл на годовом экзамене по мастерству, заслужив (о, радость) положительную оценку.

По итогам экзамена был отчислен Вячеслав Евграфов (разбросанный, женственный, мечтательный, необязательный). Геннадий Николаев (высокий, интересный, с мужественным лицом), по неизвестной причине, ушёл из студии сам.