ЛЕНТЮЗИАСТЫ

МОДЕЛЬ 62-86

Книги

Сергей Петров. ТЮЗ пик. Второй курс

Вообще-то, всё началось ещё на первом курсе. На каком-то уроке по истории не помню, чего, мне передали записку со следующим текстом: «Грузите апельсины бочками. Братья Карамазовы». Я немедленно ответил в письменном виде другим текстом: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» и попросил передать автору первоначальной «малявы». Автором оказалась Людмила Вагнер. Ага, понятно, значит мы с ней читаем одно и то же, нам нравится одно и то же, это интересно… Тут-то мы впервые обратили пристальное внимание друг на друга, что было чревато совершенно непредсказуемыми последствиями. Людмила Вагнер, на мою беду, обладала глазами гипнотизёра, со влажной поволокою, при этом чрезвычайно большими, да ещё и умела ими вращать, в заданных орбитах. Следить за вращением её глаз (если не сказать очей) и не потерять при этом ясности сознания было совершенно невозможно (по крайней мере – для меня). Короче говоря, ах, любовь-любовь, такая любовь, что – не приведи Господь! Вспыхнуло, не погасить. Лихорадка и сотрясение всего естества. Доходило до того, что я на стенах ни в чём не повинных парадных, не имеющих отношения ни к моему, ни к её местам проживания, ни с того ни с сего выводил чем-нибудь пачкучим литеры МВ (что означало «Мила Вагнер»). Зачем я это делал, что и кому хотел доказать, совершенно непонятно. И тогда не знал, и теперь тем более не знаю. Вероятно, любовь клокотала с такой силой, что необходимо было ежеминутно хоть как-то её выражать. Просто повторять, как какаду «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю» – непродуктивно и до крайности тривиально. А так…

Отвечали мне взаимностью или нет, трудно сказать. По внешним признакам, как будто бы да, а как оно было в действительности, поди, угадай. Тут ведь в чём может быть дело, - не был я в студии на первых ролях. Не был, к сожалению. Ну – не Тараторкин, не захваленный, с ног до головы, а скорее, чаще всего критикуемый, по разным поводам. Женский пол, по моим наблюдениям, (и не только моим), особо чувствителен к статусным моментам. Женский пол обычно тяготеет к удачливым и победительным. К тем, кто на виду. К тем, кто на коне и подгоняет своего галопирующего аргамака лихим гиканьем. Либо, наоборот, надо быть уж таким гонимым, до такой степени гонимым, чтобы гонимость эта выглядела небывалой, чудовищной, вопиющей несправедливостью. Вот, тогда в тебя могут поверить безоглядно, поверить, как во что-то отчасти сакральное, судьбоносное, поверить и пойти за тобой хоть в ссылку, хоть на каторгу, сочтя это миссией и судьбой.

Но подобное - не про Людмилу Вагнер. Ни в ссылку, ни на каторгу она ни за кем не пойдёт. Вот, уж дудки. Ещё чего не хватало. У неё - свои амбиции, на что, впрочем, она имела полное право по всем параметрам, по степени одарённости, живости ума и характера, миловидности, фигуристости и так далее.

Короче говоря, второй курс, как и третий, проходили для меня под знаком двойной любви, к театру и к Людмиле Вагнер. Так что, всё дальнейшее следует рассматривать с этих двух опорных точек. Кстати, я был отнюдь не единственным отчаянно влюблённым в нашей студии. Естественным образом, завязывались, крепли и другие романтические отношения, ибо потребность любви в этом счастливом возрасте неистребима. Любить, любить, уже сегодня, уже сейчас, сию минуту. Что вы сказали? Ждать? Зачем? Кого? Как это невыносимо, ждать и ждать. Вот, оттого-то юные сердца зачастую готовы принять условного петуха за радужного павлина, а условную курицу – за птицу сирин.

Распространяться о прочих студийных романах я категорически не буду. Не сплетник, слава Богу. И без меня хватает телевизионных псевдо шоу, с бесконечными скандальными разоблачениями и бесстыдным духовным стриптизом. Перекормили. Надоело. Гадость это – и ничего более.

 

На втором курсе у нас добавилось много нового. Проще сказать, бездна нового. Одни уроки грима чего стоили, с плавной эволюцией от самой простой тонировки, правильного выделения впадин и выступов собственного лица, до портретного грима, с использованием гуммоза. На мастерстве мы должны были выбирать и воплощать отрывки из прозаических или драматургических произведений. Кроме того, мы будем делать студийный спектакль по пьесе Лии Ковалёвой «Три дня на размышление» для большой сцены. Некоторым из нас достались значительные роли в спектакле «Тебе посвящается», по пьесе Бременера, который только начинали репетировать в театре. Главную роль получил Тараторкин. Большие роли у Кирилла Филинова и Бориса Лапина. Роли у Людмилы Вагнер (МВ) и Сергея Кашеварова (белобрысый, угловатый, очень своеобычный, кличка Кошмарик). Все остальные - будут заняты в том же спектакле, в эпизодах.

Слушайте, это уже не «Я в предлагаемых обстоятельствах», что мы худо-бедно освоили. Это - другие характеры, другие люди в иных обстоятельствах и событиях, с иными привычками, иным прошлым, иным будущим. Вот, тут-то мы и начинали постигать самое главное и таинственное: «Я – уже не я, или я – не совсем я». Как этот чужой характер вырастает из меня, что там, внутри, происходит, какой такой процесс оплодотворения и вынашивания. Приведу один пример цитатой из мастера:

«Представьте, что вам нужно играть графа Монте-Кристо, который столько лет в темнице замка Иф просидел. Вы же ни в какой темнице вовсе не сидели. Может, даже и не видели никаких темниц. Нет у вас подобного опыта. Спрашивается, как же вам воплощать то, чего вы в упор не знаете? А не играли ли вы в прятки, когда были маленькими, не прятались ли вы в погребе, вас, случайно, не заперли в этом погребе, минут так на пятнадцать, пока ваша пропажа не обнаружилась? Возьмите эти пятнадцать минут тишины, безмолвия, невозможности выйти из гнетущего мрака погреба, вашего бессилия перед запертой дверью, затхлого холода помещения, страха, что это теперь навсегда, возьмите - и попробуйте вырастить из всех этих ощущений двадцать с лишним лет узилища.

Как это сделать? Ищите ответ внутри себя, поскольку никто в эту вашу внутреннюю сферу вторгнутся не может. Считается, что мы вас учим. Это – не совсем так. Мы - лишь всеми силами помогаем вам научиться. Это – возможно. Сумеете – вы актёр. Если нет, значит нет».

Показываем отрывки. Владимир Трубицин (отчаянно кудрявый, рыжеватый, любопытный, меня уважал за эрудицию, которой сам не обладал, кличка - Вася) заявил фрагмент из «Как закалялась сталь». Начинается отрывок. Трубицин вбегает. Мастер его внезапно останавливает. «Обратите внимание – говорит мастер – как вбежал Владимир. Он – весь вбежал. Всем своим существом вбежал. У него ноги – не врут. Это очень важно. Руки, их можно организовать, работать над ними. «Зажим» в руках, то есть, неконтролируемое мышечное напряжение, снимается специальными упражнениями. С ногами же ничего поделать нельзя. Есть такой термин – «глупые ноги». (Мастер встаёт и очень забавно показывает нам «глупые ноги», какие-то полусогнутые, нелепо, неоправданно переступающие, неведомо куда). «Чувство правды должно жить в самом вашем организме, пронизывая его, подобно кровеносной системе. Организм отзывается на раздражитель, на любое движение прежде, чем вы успеваете о чём-либо подумать. Отзывается, либо – не отзывается».

У кого отзывается, у кого не очень, мы невольно проверяли на репетициях спектакля «Три дня на размышление». Естественно, каждый делал всё, чтобы организм отзывался. Сначала показывали этюды по собственному разумению. Каждый выбирал себе ту роль, которая ему нравилась. Затем последовало распределение ролей по указанию мастера (он же – режиссёр-постановщик).

 

Вот, пожелтевшая программа спектакля, из которой видно (если видно), кто кем в результате стал.

На всякий случай перепечатываю графу «Действующие лица и исполнители», упоминая исключительно первый состав исполнителей, поскольку второй состав, насколько я помню, в реальности никогда не играл:

Наташа Бардина – Людмила Вагнер

Томка Петренко – Инна Ушман

Лена Стоцкая – Валентина Силко

Марина, комсорг 9а класса – Светлана Масалова

Саша, комсорг 9б класса – Кирилл Филинов

Дима, ученик 10а класса вечерней школы – Юрий Овсянко

Сергей, ученик 10б класса вечерней школы – Сергей Петров

Директор школы – Юрий Тараторкин

Валерия Аркадьевна,

учительница литературы – Маргарита Спирина

Мать Наташи – Виктория Зайцева

В спектакле занята вся студия театра

Художник Михаил Щеглов

Стихи и музыка песен Сергея Петрова

 

Прежде, чем эта программка вышла из типографии и попала в руки тюзовских билетёров, прежде чем наши первые зрители заполнили амфитеатр зрительного зала, прошло довольно много времени, посвящённого работе над спектакле в целом и работе над ролью каждого исполнителя в отдельности. В этом нам активно помогала ещё один педагог по актёрскому мастерству, Ольга Михайловна Оборина, также одна из ведущих актрис ленинградского ТЮЗа в прошлом.

Драматургическая основа спектакля не сказать, чтобы была первоклассной, но её некоторая схематичность могла быть перекрыта, замаскирована как нашим молодым «студийным» энтузиазмом, так и общим решением спектакля. Зрелище начиналось так: студийцы толпой вбегали на сцену, в неудержимом порыве, с криками: «Ребята, сцена сегодня наша»! Глядь, а в зрительном то зале - полно народу сидит! И решали студийцы сыграть спектакль, «здесь и сейчас». Быстро сговорились обо всём, на глазах у зрителя поставили там и сям декорации, какие были под рукой, надели на себя простые детали костюмов… Парень с гитарой (имею в виду себя самого) пел некую, создающую определённую атмосферу песню… Поехали. Играем спектакль. Моя гитара звучала на протяжении всего лействия, отделяя музыкальными проигрышами картину от картины, эпизод от эпизода. Это, не считая двух песен, которые я пел. Таким образом, со сцены я почти не уходил, отставляя гитару в сторону лишь тогда, когда согласно сюжету входил в действие, в качестве Сергея, ученика 10б класса вечерней школы. (Я – играл школьника! Ужели! Сегодня, заглядывая в зеркало, во время нудной процедуры бритья, сам едва могу в это поверить.  Вот эта рожа играла школьника)?

Песни, музыкальные заставки… Набралось более пятидесяти музыкальных номеров за моим авторством. Как я к этому относился? Нормально относился. Написал и написал. Использовано в спектакле – и хорошо. Мой вклад в общее дело. Ничего уж такого, особенного, в этом нет. Многие пишут, поветрие такое.

Вот, почему, я был совершенно потрясён, когда меня разыскало Агентство по охране авторских прав (ВААП) и настоятельно потребовало от меня сдать ноты и тексты всех номеров, с перечислением их количества, на проверку, не плагиат ли это. Ноты я читал через пень- колоду, (то есть, знал, где «до», где «ля», что вот эта закорюка – скрипичный ключ, эта решёточка - диез, это, пузатое, – бемоль, эти чёрточки сверху вниз делят строчку на такты, и всё, пожалуй), а записать на нотный стан собственную мелодию и вовсе категорически не мог.

К счастью, в ТЮЗе, помимо всего прочего, был собственный оркестр, под руководством дирижёра Владимира Хлусевича. Среди оркестрантов нашёлся профессиональный переписчик нот. Я напел ему свои песни и показал проигрыши. Он всё записал, потом переписал красивым почерком, чёрной тушью, на хорошей нотной бумаге, как положено, и отдал мне, в обмен на заранее обговорённую сумму.

Я отнёс всё это дело в ВААП. В результате выяснилось, что мне положен авторский гонорар за каждый сыгранный спектакль в довольно приличном размере, не как за песни к спектаклю, а как за музыку к спектаклю, из-за того, что музыкальных номеров было так много. Гонорар за музыку к спектаклю выше, чем за песни, согласно закону об авторском праве. Процент с валового сбора выше. Так я впервые был зарегистрирован, как автор, на профессиональном уровне, так начал идти мой авторский стаж, что сильно помогло мне через много-много лет.

Самое пикантное, что я, не имевший и не имеющий никакого музыкального образования, кроме студийного сольфеджио, типичный самоучка, был официально зарегистрирован, как композитор. Это забавно. Более в этом качестве в «рапортичках» (перечисление того, что исполнялось, и кто авторы исполняемого, которые обязаны подавать администраторы всех театров, всех гастрольных коллективов, всех концертных залов, телевидения и радио), я никогда не фигурировал, хотя придумать мелодию могу и сейчас. Придумать, но – не записать на нотной бумаге.

Раз в месяц я получал честно заработанные мною деньги, на которые, гордо их пересчитав, с удовольствием водил МВ в ресторан «Восточный», где мы поглощали самое новомодное в то время блюдо – цыплёнка «табака».

Да, этот ресторан – был не чета столовке самообслуживания напротив ТЮЗа, на Загородном проспекте. Там, в ресторане, роскошь и позолота. Красный бархат и услужливая суета официантов… Оркестр играет… Можно танцевать, щека к щеке… Теперь таких ресторанов нет, я просто обязан добавить это оригинальное умозаключение.

Не знаю, под влиянием ли съеденных цыплят, бархата, позолоты или по какой-то иной причине МВ на очередном дне творческих сюрпризов, дала жару, решив сыграть монолог Гамлета, в переводе Лозинского. Натянула чёрное обтягивающее трико, смело вышла и сыграла. Все более-менее обалдели, от неожиданности. «Слава Сары Бернар не даёт Вагнер покоя» – заметил мастер и более никаких оценок не давал. (Как нам было известно из истории зарубежного театра, роль Гамлета стала одной из наиболее успешных в репертуаре всемирно известной актрисы).

Кажется, З.Я. молча по достоинству оценил творческую дерзость своей ученицы. С тех пор МВ почти во всех спектаклях получала главные или просто большие роли. В том числе – роль Наташи Бардиной, хотя эта роль была получена ею ещё до цыплят и Гамлета.

(На том же дне сюрпризов Мишка Брискин играл монолог Артура Уи, из пьесы Брехта. Выходил на сцену босой и такое вытворял… Да, умели мы удивлять, умели.

Инна Ушман, вот, вышла с чтецкой программой. Выбрала поэму Маргариты Алигер «Зоя». Довела половину студии до слёз. Меня – в том числе. Я этих стихов раньше не знал, а они оказались очень сильными).

Главную мужскую роль в спектакле «Три дня на размышление» играл Юрий Овсянко, весёлый, проказливый, обаятельный, артистичный, легко импровизирующий, кличка - Овёс. У нас с ним – несколько сцен. С Юрой легко взаимодействовать. Он всё видит и всё слышит. Незримая нить протягивается между партнёрами. На мой взгляд, Овсянко – яркий представитель тех избранных, которые именуются так: «лицедеи от природы». Актёрский организм, от Бога данный, проще говоря.

Основные сцены у него – с Наташей Бардиной. В одной из них они с МВ целуются. Целоваться, так целоваться. Надо делать это по-настоящему. Вот, и мастер подтвердил, что надо по-настоящему.

Я в этот момент действия сидел с гитарой на заднем плане. Приходилось отворачиваться, чтобы не лицезреть предназначенный не мне поцелуй. Однако, не видеть, что происходит не означает не знать, что происходит. Я – знал. Сочувствую всем, познавшим жестокие муки ревности. Сам настрадался, в своё время.

 Итак, мы, всей студией или индивидуально, заняты во многих спектаклях театра: «Конёк Горбунок», «Волшебное стёклышко», «День тишины», «Тебе посвящается», «Три дня на размышление».  Юра Овсянко получил главную роль в спектакле «Если что – я Серёга». Не зря, видно, я говорил, что он – природный лицедей.

Сказка «Волшебное стёклышко», по Карелу Чапеку, потребовала от нас совершенно нового технического навыка. Студийцы, я в том числе, были заняты в массовых сценах, участники которых, в качестве горожан на площади, а чаще – в качестве зеленеющих или желтеющих деревьев, символизирующих смену времён года на пути главного героя, почтальона Колбабы, двигались под музыку. Когда фонограмма умолкала и начинался диалог персонажей, массовка замирала и должна была стоять совершенно неподвижно, в виде статуй, в течение пяти и более минут. Оказалось, что долго стоять в полной неподвижности – очень сложное дело.

Дрожь в руках и ногах непроизвольно начинается. Через пару минут мучительно хочется хотя бы слегка переменить позу. От этой неподвижности мышечно устаёшь гораздо больше, чем от бешенной пляски.

(Спустя несколько лет я видел спектакль ТЮЗа «Месс Мэнд», по Мариэтте Шагинян. Спектакль начинался с того, что статуя или манекен человека в чёрном, которая стояла на открытой сцене, всё время, пока зрители рассаживались по своим местам, шурша обёртками доедали конфеты, шоколадки и пирожные, купленные в буфете, кашляли, чихали и переговаривались, раздавая товарищам по классу весёлые подзатыльники и так далее, вдруг оживала. Следовало всеобщее «Ах»! Да, это живой человек, оказывается!

Таким образом, Ирина Соколова, которая играла роль главного злодея в этой истории, стояла совершенно неподвижно около получаса, обманув своею неподвижностью даже меня. Я тоже, как и все остальные, думал, что на сцене стоит манекен. Как она могла подобное выдерживать, мне, хорошо знавшего, что такое – полная неподвижность, совершенно непонятно. Невероятная стойкость. Фантастическое мастерство. Сие есть – актёрский подвиг)!

Спектакли – спектаклями, это – отдельная статья, а уроки актёрского мастерства в нашем учебном зале на пятом этаже ТЮЗа шли своим чередом. Работаем над отрывками.

Тараторкин и Силко играют сцену знакомства героев из «Олеси» Куприна, Миша Николаев (мягкий, стройный, уравновешенный) и Фрида Шлям (типичная инженю, с хитринкой), сцену Тузенбах – Ирина, из чеховских «Трёх сестёр». Мне досталась роль графа Альмавива из «Женитьбы Фигаро», хотя, может быть, я предпочёл бы шампанского бутылку.

Показываем отрывки, получаем замечания мастера, пытаемся устранить причины, эти замечания вызвавшие, вновь показываем, вновь яркие, точные, афористичные замечания… И так - без конца. Мастер никогда не устаёт, мастер никогда ничего не пропускает, мастер, в подтверждение собственных слов, никогда не даёт слабины. Эй, ученик, можешь чему-то научится на примере учителя? Если можешь - так учись. Есть чему.

Дело постепенно шло к экзамену по мастерству актёра за второй курс, а с отрывками, по-прежнему, были проблемы. Качество большинства наших работ мастера не удовлетворяло. Понимаю, почему, догадываюсь, вернее. С подготовленными заранее отрывками нужно, либо блестяще, либо – никак. Я и сам в роли Альмавивы чувствовал себя не самым лучшим образом. Что-то не получалось у Юры Шестерня (самый старший из нас, с белёсым казацким чубом, удальство в глазах, юморист), у Риты Спириной (высокая, длинноногая, руки с тонкими кистями, чуть хрипловатый голос) …

Перепробовав все доступные ему средства воздействия без ощутимого результата, мастер принимает совершенно неожиданное, можно сказать, революционное решение: все мальчики, на глазах экзаменационной комиссии, станут поочерёдно тянуть билеты с обозначением тех или иных отрывков. Что вытянут, то и будут играть, получив полчаса перерыва на подготовку.

Партнёрши в отрывки назначаются решением мастера. Таким образом, проверятся на экзамене, в основном, будет умение студийцев импровизировать, легко выходить из сложных ситуаций, мгновенно ориентироваться в любом материале, точно определяя основное событие, сквозное действие и так далее, все те умения, которые действительно предельно важны для актёра. По-моему, ещё никто и никогда не устраивал экзамена по актёрскому мастерству таким образом. Новация, она всегда производит положительное впечатление.

Экзамен. Подхожу к столу экзаменационной комиссии и вытягиваю билет с отрывком из «Сорок первого», Лавренёва. Я – поручик Говоруха-Отрок. Снайпером Марюткой, которая в результате должна меня прикончить, назначают Валентину Фомичёву. Очень хорошо. «Сорок первый», так «Сорок первый». Материал всем знакомый. Нет вопросов, кроме того, что я – не синеглазенький. Впрочем, это – детали. Отрывок – выигрышный. Идём с Валентиной, в поисках укромного места для подготовки. Нас бегом догоняет Светлана Киреева, тяжело дыша хватает меня за рукав и заявляет: «Серёга, для меня, представляешь, не хватило партнёра. Поэтому мне велеио играть отрывок из «На всякого мудреца довольно простоты»! Я – Мамаева, а тебя только что назначили Глумовым. Пошли репетировать»! Фомичёва тут же хватает меня за второй рукав и не отпускает, справедливо утверждая, повышенным тоном с подвываниями, что раз уж на Петрова внезапно возникла очередь, то всё, стало быть, надо решать в порядке очереди и по законам очереди. Она, Валентина, в этой самой очереди, определённо первая. Мол, мы с Петровым, хотя бы, прочитаем текст отрывка, прикинем, что к чему, а уж потом Петров будет ею отпущен, для погружения в текст комедии Островского. Киреева и Фомичёва смотрели друг на друга вполне угрожающе. И понятно. Экзамен идёт. Не до шуток. Я попытался погасить не ко времени назревающий конфликт: «Света – буквально взмолился я – двадцать минут. Только двадцать минут подожди. Почитай текст сама, пока что. Я быстренько разберусь с Говорухой-Отроком и прискачу к тебе, Глумовым заниматься»! На том и порешили. Фомичёва неохотно согласилась на эти двадцать минут. Нехотя согласилась и Киреева. Напрасно, как оказалось

Ни в какие двадцать минут я с Фомичёвой, конечно же, не уложился, не отпустила она меня через двадцать минут, вопреки обещанию, так что, с кипящей негодованием Светкой Киреевой мы вообще не репетировали. Не успели. Перерыв закончился. Уже пошла основная часть экзамена, какой-то отрывок на сцене, а я только что схватил книгу с текстом и читаю. Прочитал. Что запомнил – то запомнил.

Словом, «Сорок первый» прошёл относительно благополучно. Ты всегда сам чувствуешь, пошло или не пошло. А, вот, в роли Глумова я «поплыл», откровенно говоря. Хотя этого и следовало ожидать, в сложившейся ситуации, когда едва помнишь, о чём, собственно говоря, идёт речь в отрывке, чего они друг от друга хотят, Глумов и Мамаева и как желаемого добиваются, какие «приспособления» используют. Я был страшно собою недоволен, внутренне проклиная, однако, как Фомичёву, так и совершенно безвинную Кирееву.

Тараторкину, каким-то чудом, достался билет с той самой «Олесей», которую он долго репетировал. В партнёрши получил Силко. Какая неожиданность! Бывают же совпадения на белом свете.

Не очень приятно об этом вспоминать, но я получил всего лишь «тройку» на этом экзамене. Ладно. Проехали. Тройка – не отчисление. Учимся дальше. Ещё посмотрим, кто чего стоит. Будет и на нашей улице праздник.

На отчисление пошли Валентин Краско (старательный, положительный, дисциплинированный, был заместителем старосты курса) и Юлия Поддубская (тихая, спокойная, немногословная, со вьющимися волосами). Это было неожиданно для всех нас, но – мастеру видней.

В армию, в пору весеннего призыва, на два года забрали Сергея Духавина (вдумчивый, чуть заторможенный, с хорошей внешностью). Дело в том, что студия, как среднее учебное заведение, права на отсрочку от армии не давала, в отличие от института. Послужишь, мол, потом доучишься.

Мою Марютку, настырную Валентину Фомичёву, неожиданно сманили в театр молдавского города Бельцы, посулив ей все главные роли. «Хватит учиться, пора блистать» - решила Валентина и радостно укатила в Бельцы. Как там у неё сложилось, все главные роли ей достались или не все – неведомо. Что ж, у каждого - своя судьба. Во всяком случае, один из самых конфликтных членов коллектива нас покинул.

Однако, и без неё не всё складывалось благостно во взаимоотношениях студийцев, далеко не всё. Естественным образом, (мы – живые люди, в конце концов) складывались симпатии и антипатии, дружеские связи и антагонистические противоречия. Слишком много времени мы проводили друг с другом. Тот этому чем-то насолил, этот – тому…

Вот, и меня многие недолюбливали, хотя я, мамой клянусь, век свободы не видать, и привычки то не имел вообще кому-либо намеренно солить.

Нина Фоменко, к примеру, недолюбливала, поскольку, с её точки зрения, был я недостаточно дисциплинирован и организован, что, в целом, правда. Подобное разгильдяйство её возмущало и, элегантно выражаясь, фраппировало. Правда то правда, но, во-первых, тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман, как сформулировал классик, а во-вторых, быть может, у меня какие-то другие достоинства наблюдались, компенсирующие недостаток дисциплины.

Пожарский недолюбливал, по неясным для меня причинам.

Вроде бы, соперником ни в каком отношении я для него не являлся, а, вот, поди ж ты… Всё время пытался как-то меня «подколоть», вывести из равновесия. Однажды, устав от этих «подколов» я ему сказал: «Ты знаешь, Серёжа, если бы мы обратились к драматургии Ростана, то на месте режиссёра я бы обязательно поставил тебя Бержераком. Поза Бержераком тебе бы чудно подошла.  Уверен, ты внёс бы в трактовку образа много сиранового». Пожарский не нашёлся, что на это ответить и оставил меня в покое, на какое-то время.

(Знаменитая драма Эдмона Ростана вообще почему-то послужила основой для множества шуток. Вот, один случай. Театр имени Ленинского Комсомола играл, иногда, свой спектакль «Сирано де Бержерак» на сцене Большого Драматического театра имени Горького, когда у хозяев здания был отпуск или выходной день. Один из пришлых актёров однажды подсунул под закрытую дверь кабинета Товстоногова записку следующего содержания: «Извини нас, милый Гога, сиранём мы здесь, немного»).

Завершался наш второй курс, а в театре уже был организован следующий набор в студию ТЮЗа, уже сдавали документы и проходили консультацию и туры Алексей Шейнин, Михаил Быков, Игорь Добряков, Александр Долинов, Елена Ефимова, Татьяна Бедова и многие другие. Наступало их время заявлять: «Смотрите, кто пришёл»!